Тридцать первый день

<p>Антиутопия, в которой чувства считаются угрозой, а боль субъективной ошибкой. Здесь горе, страх и даже любовь можно проживать только по разрешению. Иначе отказ, протокол, тишина.</p><p>Лея работает инспектором по регуляции эмоциональных состояний и умеет быть идеальной: не задавать лишних вопросов, не чувствовать, не вмешиваться. Её мать Ирида врач, привыкшая видеть страдание там, где приборы показывают норму. Когда в кабинет Леи приходит девочка, слишком рано научившаяся молчать, привычная система даёт сбой: Лея узнаёт в ней себя и впервые нарушает процедуру.</p><p>Одно выданное разрешение запускает проверку, давление и охоту на нестандартные решения. Лея и Ирида находят таких же тех, кто ещё видит человека за формой, и собирают доказательства: люди умирают не от болезней, а от запрета на боль.</p><p>Это роман о цене человеческого голоса в мире, где всё измеряется, кроме главного. И о тридцать первом дне моменте, когда разрешение заканчивается, но жизнь только начинается.</p>